предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава III. Куприн

Биография моего отца довольно широко известна, и я не ставлю себе задачей охватить в книге целиком его жизнь и творчество. Я хочу только напомнить читателю о переломных моментах его молодости, переменах, повлиявших на формирование его характера.

Отец очень гордился своим татарским происхождением по материнской линии. Он считал, что основоположником их рода был татарский князь Кулунчак, пришедший на Русь в XV веке в числе приверженцев казанского царевича Касима - брата казанского царевича Махмутека. Касим получил в 1452 году от Василия Темного в удел город Мещерский, переименованный в Касимов и ставший столицей подчиненного Москве Касимовского татарского царства.

Несколько поколений Кулунчаков жили в Касимове. Во второй половине XVII века прадеду Александра Ивановича были пожалованы поместья в Наровчатском уезде Пензенской губернии. Согласно семейным преданиям, разорение предков произошло из-за их буйных нравов, расточительного образа жизни и пьянства.

Дед Александра Ивановича приобрел в Пензенской губернии две захудалые деревеньки - Зубово в Наровчатском уезде и Шербанку в Мокшинском. Но разорение продолжалось.

Последним потомком Кулунчаковых была мать Куприна Любовь Алексеевна, вышедшая замуж за Ивана Ивановича Куприна, канцелярского служащего, а впоследствии письмоводителя Спасской городской больницы.

Первая дочь, Софья, родилась в 1861-м, вторая, Зинаида,- в 1863 году. Потом родилось трое мальчиков, умерших младенцами, и последним Александр, мой отец, в 1870 году.

22 августа 1871 года Иван Иванович Куприн умер от холеры, оставив свою жену, двух старших дочерей и годовалого Сашу совсем без средств. Гордой и вспыльчивой Любови Алексеевне пришлось унижаться перед чиновниками, чтобы устроить своих девочек в казенные пансионы. А сама она переехала во Вдовий дом в Москву. Сашу ей пришлось взять с собой, и он жил три года в совсем неподходящей обстановке для ребенка, среди старушечьих интриг, сплетен, подхалимства к богатым и презрения к бедным.

Он боготворил свою мать, но часто стыдился унижений, которые ей приходилось терпеть ради детей, когда она обращалась к благодетелям учреждений. Я думаю, что тогда и зародилось у Куприна бешеное самолюбие. Он никогда не мог потом забыть ее унизительных фраз, обращенных к высокопоставленным лицам. Но что могла она сделать? Ей же нужно было вырастить троих детей. Потом ей удалось поместить Сашу в Разумовский сиротский пансион.

С шести лет началось для мальчика детство, которое он впоследствии назовет "поруганным" и "казенным".

В 1880 году Саша Куприн выдержал вступительные экзамены во 2-ю Московскую военную гимназию, преобразованную вскоре, как и все военные гимназии, в кадетский корпус.

В своей повести "На переломе" Куприн описывает, как за незначительный проступок его приговорили к десяти ударам розгами. "В маленьком масштабе он испытал все, что чувствует преступник, приговоренный к смертной казни". И кончает он рассказ словами:

"Прошло очень много лет, пока в душе Буланина (Куприна.- К. К.) не зажила эта кровавая, долго сочившаяся рана.

Да полно - заявила ли?"

В этом рассказе описывается штатский воспитатель Кикин, по доносу которого Буланин был приговорен к розгам:

"Безличное существо, одинаково робевшее и заискивавшее как перед мальчиками, так и перед начальством".

Когда повесть была опубликована вторично в "Ниве" в 190G году, Куприн получил невероятно грубое и ругательное письмо от Кикина, который был возмущен, что отец не изменил его фамилии. Кикин угрожал судом.

Отец с чувством удовлетворенной мести хранил это письмо. Рана так и не зажила!

Тема телесного наказания звучит и в рассказе "Механическое правосудие".

Уже с тринадцатилетнего возраста Саша Куприн пишет стихи, чаще всего сидя в карцере, куда попадает за буйный нрав.

В 1888 году из-за слезных просьб матери, которой казалось, что военная карьера обеспечит сына на всю жизнь, Саша поступил в Александровское военное училище в Москве. Там за "тяжелый проступок" - за первый напечатанный рассказ "Последний дебют" - Куприн был приговорен к карцеру на двое суток.

Позднее он описал свои впечатления детства и юности в таких произведениях, как "На переломе", "Храбрые беглецы", "Юнкера", "Святая ложь". Поэтому, когда его попросили написать свою биографию, он ответил, что почти все его произведения автобиографичны.

После окончания юнкерского училища, в 1890 году, Куприн был зачислен в 46-й Днепровский пехотный полк и послан в качестве подпоручика в самую глушь Юго-Западного края - Проскуров. Жизнь захолустного городка он позднее описал в своем "Поединке".

Чтобы вырваться из засасывающей трясины, подпоручик Куприн стал готовиться к экзаменам в Академию Генерального штаба. В 1893 году он отправился с этой целью в Петербург.

Причина краха на экзаменах известна только со слов самого Куприна. В Киеве в ресторане-барже па Днепре он увидел подвыпившего пристава, оскорблявшего девушку-официантку. Куприн то ли побил его, то ли бросил за борт. Субъект подал жалобу, которая попала к генерал-губернатору Драгомирову, и подпоручик Куприн не был допущен к последующим экзаменам.

Прослужив в захолустье еще один год, во время которого Куприн много времени отдавал литературе, он наконец подал в отставку и вырвался на волю, хотя знал, что этим наносит страшный удар своей матери.

И с тех пор началась его бродячая, пестрая жизнь. В течение семи лет он был и грузчиком, и актером, и суфлером, и землемером, работал на литейном заводе, был журналистом и даже продавцом в лавке санитарных принадлежностей.

В Киеве он начал по-настоящему писать. Там были созданы произведения "Молох", "Киевские типы", "Олеся" и др.

Военная муштра и униженное детство не могли не повлиять на формирование его характера. Но армия подействовала на него не только отталкивающе, своими темными сторонами. Хотя он и обличал во многих повестях и рассказах военщину и офицерский быт, но воспитание не могло подсознательно не влиять на его мировоззрение. В нем иногда прорывалось некое армейское рыцарство.

В конце 1901 года, приехав в Петербург, Куприн благодаря Бунину знакомится с Марией Карловной Давыдовой и вскоре на ней женится. Некоторое время он редактирует журнал "Мир божий" вместе с Ф. Батюшковым и А. Богдановичем, ведя отдел беллетристики и поэзии.

Семейная жизнь Куприных была сложной. Мария Карловна - умная, светская, блестящая женщина - задалась целью обуздать буйный прав Куприна и сделать из него знаменитого писателя. Александр Иванович вначале был очень влюблен в свою жену и нежно любил дочку Лидушу. Но он терпеть не мог светского общества и обязательств, принуждавших людей исполнять ритуалы, предписываемые средой и обычаями. Великосветским знакомым жены Александр Иванович предпочитал своих бесшабашных друзей, с которыми встречался в маленьких кабачках. Он не выносил над собою никакого насилия - слишком много ему пришлось в молодости унижаться перед начальством.

Приятная полоса жизни Куприна связана была с Балаклавой. В эту маленькую бухту на Черноморском побережье он влюбился с первого взгляда.

В Балаклаве началась его дружба с потомками "Листригонов". Сначала Куприны жили в гостинице, впоследствии снимали дачу неких Ремизовых. Несмотря на протесты Марии Карловны, Александр Иванович купил участок в получасе ходьбы от Балаклавы на склоне Лысой горы на балке Кефало-Бриси - свой первый собственный клочок земли. Куприна всегда привлекало садоводство. Еще перед тем как выровнять площадку посередине склона для будущего дома, он начал выписывать семена редких растений, посадил виноградник, фруктовые деревья. Он так много и красочно описывал впоследствии мне тот участок, что в моем воображении он стал какой-то сказочной тропической плантацией. Увидела я этот участок после утомительного восхождения под жарким солнцем многие десятки лет спустя. Осталось три тополя и площадка так и не построенного купринского домика. Вокруг все голо, выжжено. Я стояла в недоумении, но вспомнила слова отца в ответ на вопрос, почему он купил участок в Балаклаве и думает развести сад там, где земля каменистая и неплодородная:

"Вот именно поэтому и хочу здесь развести сад и поставить виноградник. Если каждый поставит себе целью жизни хоть один клочок пустынной и неудобной земли превратить в сад, то весь мир через несколько сот лет превратится в цветущий рай".

Несомненно, в Балаклаве было свое особое очарование, которое располагало Куприна к работе "ровной, спокойной, вдумчивой".

Из этого рая Александра Ивановича изгнали события вооруженного восстания в Севастополе в 1905 году.

Куприн видел, как горел крейсер "Очаков", слышал крики ужаса и боли, видел, как не пускали добровольных спасателей.

Вместе с Е. Д. Левенсоном и Е. М. Аспизом Куприн помог укрыться нескольким матросам, спасшимся с горящего крейсера. Глубоко возмущенный, он написал гневную статью, появившуюся 1 декабря 1905 года в газете "Наша жизнь". Эта статья не прошла безнаказанно. Начались преследования Куприна со стороны главного командира Черноморского флота адмирала Чухнина. Результатом была немедленная высылка в 24 часа с запрещением когда-либо появляться в Севастополе и его окрестностях, а также судебное преследование. Впоследствии Куприн описал эти события в рассказе "Гусеница".

Дружба с рыбаками прервалась, но не кончилась. Рыбак Коля Констанди, герой "Листригонов", пишет Куприну приблизительно в 1909 году, после разных просьб прислать рыбачьи снасти: "А теперь буду писать про вашу дачу, на самом деле, что у нас лучше нет у Балаклаве. Жалко, что вас нету. Кусты такие большие, сильные. На будущем году можно надеяться на появление урожая. Деревья большие. Я каждый день прихожу. ... Вспоминаю вас".

Севастопольские события потрясли Куприна. В те времена он крепко стоял на стороне демократических сил. Будущую революцию он воспринимал как необратимое извержение вулкана, глубокую встряску. Об этом, в частности, свидетельствует смелая и резкая статья Куприна, появившаяся в 1906 году в австрийской газете "Neue Freie Press" ("Новая свободная печать") под названием "Армия и революция в России". Вот выдержки из нее (эту статью мне любезно предоставила И. А. Питляр):

"Почему мы часто наблюдаем взрыв двух вулканов на разных концах материка? Без сомнения, причиной этого является какая-то большая подпочвенная пертурбация, в результате которой лава, скопившаяся в недрах земли, выбрасывается наружу. И именно с первыми колебаниями страшных внутренних элементов, ведущих к катастрофе, можно сравнить движение, начинающее развиваться в народе и армии. Я повторяю еще раз: наша армия - крестьянская армия. Сила действия равна противодействию. Этот непреложный закон остается законом также и в истории. Нигде рабство и насилие не достигали таких чрезмерных пределов, как на протяжении столетий в России.

И на протяжении столетий накопилась безмерная историческая народная ненависть, не выявлявшаяся до сего времени, но с каждым годом все более и более сгущавшаяся и разгорающаяся.

Бунт Степана Разина, движение, руководимое Пугачевым, мятеж в военных поселениях при Аракчееве являются, как и нынешние беспорядки, только первыми симптомами первых колебаний почвы...

Мы в настоящее время накануне такого бунта. Армия и народ обоюдно поставили себе это целью и взаимно подбадривают друг друга.

Если армию охватит пожар, то тем же пламенем будет воспламенено и крестьянство. Если взрыв произойдет среди крестьянства, то он зажжет и армию.

Нужно отдать справедливость русским революционерам: они обладают безумной героической отвагой и невероятным презрением к смерти... В противовес безголовому и бесталанному правительству они проявляют стратегическую точность, изобретательность и боевую готовность.

Они действуют не по готовым образцам и не по мертвым канцелярским приказам, а по собственной инициативе и вдохновению, и в этом залог их силы. Поэтому легко можно себе представить, что однажды им удастся с успехом осуществить большое восстание, по всем правилам военного искусства, с захватом и закреплением позиций, при содействии артиллерии и кавалерии.

И нельзя ни одной минуты сомневаться в том, что первым же метким артиллерийским залпом они обратят в бегство офицеров, выступивших для подавления восстания: ведь они нисколько не хуже и не лучше тех офицеров, которые постыдно, без боя сдавали целые эскадроны неприятелю, низко вели себя на восставших судах "Потемкин" и "Очаков", и теперь, при взрыве недовольства среди солдат, совершенно потеряли голову. И этот первый пушечный залп будет сигналом к всеобщему разложению армии и к народному восстанию.

Другого, некровавого выхода нет. Это ясно всему русскому обществу. Сейчас много говорят о военной диктатуре. Но смешно предполагать, что это могло сколько-нибудь помочь. Это походило бы на попытку преградить путь рвущемуся потоку. Некоторые утверждают, что поток с течением времени иссякнет сам по себе. Нет, он не иссякнет. Он только теперь вырвался из необозримых растаявших ледяных залежей, наслаивавшихся столетиями" (перевод с немецкого).

В те годы преданным другом Куприна был Федор Дмитриевич Батюшков. Филолог, историк литературы, специалист по романо-германским языкам и литературе, профессор Санкт-Петербургского университета, он занимался большой общественной деятельностью, а также был редактором журнала "Мир божий", редактировал "Историю западной литературы". Их обширная переписка с моим отцом, начиная с 1902 года, свидетельствует о большом влиянии Батюшкова на Куприна. Человек высочайшей культуры, мягкий, обходительный, он помогал Александру Ивановичу творческими советами, снабжал нужными литературными источниками, иногда оказывал материальную поддержку, защищал его интересы в редакциях журналов, издательств и газет.

В имении Батюшкова Даниловском Куприн проводил много времени и плодотворно там работал.

Немало было тогда разговоров, что Куприн обязан признанием его таланта своей жене - издательнице и ее высоким связям. Бешеное самолюбие Александра Ивановича не могло с этим мириться, и он решает не отдавать "Поединок" в "Мир божий". Об этом он пишет 25 августа 1904 года Батюшкову, редактору "Мира божьего":

"О перемене моего решения относительно "Поединка" я только потому не уведомил вас, что был вполне уверен, что это сделает Мария Карловна. Действительно, я отдаю повесть в другое место. Делаю это по многим причинам:

1) потому что в журнале (каком бы то ни было) у меня цензура съела бы три четверти произведения, и притом из лучших мест;

2) потому что убежден, что мое имя или мое произведение для журнала ничего существенного не представляют;

3) потому что меня всегда тяготила моя "родственная" связь с журналом; часто мне приходилось слышать темные намеки, товарищеские шутки, отголоски сплетен, смысл которых заключался в том, что меня печатают и хвалят в журнале ради моей близости к нему. Многие и до сих пор говорят мне "ваш журнал" или еще лучше "ваш богатый журнал". И вот поэтому-то ту повесть, которая для меня составляет мой главный девятый вал, мой последний экзамен, я и хочу отделить от этого родственного благоволения. Существуют и еще причины, но о них я покамест не могу упомянуть".

Мария Карловна ревниво относилась к дружбе Куприна с Батюшковым и старалась ее разрушить.

7 декабря 1906 года Куприн пишет Батюшкову:

"...Ты меня часто упрекал в том, что я не вполне с тобой искренен и не все тебе говорю, что всегда бывало для меня мучительно и тяжело. Позволь же и мне упрекнуть тебя в худшем: ты расчетливо берег про запас свою неуязвимость на случай разрыва, но для меня это пустяки; это только маленькая царапина по душе. Только запомни мои слова: в первый раз в жизни я так интимно и решительно отдал свою дружбу человеку, и она не изменится ни от сплетни, ни от вражды, ни от ненависти и ни от твоих или моих ошибок".

Когда Лиза вернулась с войны, Куприны отсутствовали. Их дочка Люлюша, оставленная на няньку, заболела дифтерией. Лиза, страстно любившая детей, день и ночь дежурила у постели Люлюши и очень к ней привязалась. Вернувшись в Петербург, Мария Карловна обрадовалась привязанности дочери к Лизе и предложила последней поехать с ними в Даниловское, имение Федора Дмитриевича Батюшкова. Лиза согласилась, так как чувствовала себя в то время неприкаянной и не знала, чем себя занять.

Впервые Куприн обратил внимание на строгую красоту Лизы на именинах П. К. Михайловского. Об этом свидетельствует краткая записка моей мамы, где не указана дата этой встречи. Она вспоминает только, что молодежь пела под гитару, что среди гостей был молодой еще Качалов.

В Даниловском Куприн уже по-настоящему влюбился в Лизу. Я думаю, что в ней была та настоящая чистота, та исключительная доброта, в которых очень нуждался в то время Александр Иванович. Однажды во время грозы он объяснился с нею. Первым чувством Лизы была паника. Она была слишком честной, ей совсем не было свойственно кокетство. Разрушать семью, лишать Люлюшу отца казалось ей совершенно немыслимым, хотя и у нее зарождалась та большая, самоотверженная любовь, которой она впоследствии посвятила всю жизнь.

Лиза снова обратилась в бегство. Скрыв от всех свой адрес, она поступила в какой-то далекий госпиталь, в отделение заразных больных, чтобы быть совсем оторванной от мира.

В начале 1907 года для друзей Куприных стало ясно, что супруги несчастливы и что разрыв неизбежен.

Куприну была чужда светская неискренность, кокетство, соблюдение правил салонного этикета. Я помню, как он выгнал какого-то несчастного молодого человека из нашего дома только за то, что, как ему показалось, он смотрел на меня "грязными глазами". Он всегда ревниво следил за мною, когда я танцевала. Легко представить себе его бешеную реакцию, когда Мария Карловна намеками давала ему понять, кто и как за ней ухаживает. В то же время Куприн не мог постоянно находиться под одной крышей с нею. Если судить по воспоминаниям самой Марии Карловны, то создается впечатление, что отец совсем не мог работать дома. Странно подумать, что, живя в одном городе со своей женой и ребенком, он снимал комнату в гостинице или уезжал в Лавру, в Даниловское либо в Гатчину, чтобы писать.

В феврале 1907 года Куприн ушел из дома; он поселился в петербургской гостинице "Пале-Рояль" и стал сильно пить. Федор Дмитриевич Батюшков, видя, как Александр Иванович губит свое железное здоровье и свой талант, взялся разыскать Лизу. Он нашел ее и стал уговаривать, приводя именно такие аргументы, которые только и могли поколебать Лизу. Он говорил ей, что все равно разрыв с Марией Карловной окончателен, что Куприн губит себя и что ему нужен рядом с ним именно такой человек, как она. Спасать было призванием Лизы, и она согласилась, но поставила условием, что Александр Иванович перестанет пить и поедет лечиться в Гельсингфорс.

19 марта Александр Иванович с Лизой уезжают в Финляндию, а 31-го разрыв с Марией Карловной становится официальным.

Из Гурзуфа, куда поехали Лиза и Александр Иванович после лечения, отец пишет Батюшкову 5 мая 1907 года:

"Я решил продать Балаклаву за шесть тысяч рублей, из которых большую половину отдам Марии Карловне. Подумай, платить каждый месяц сторожу, платить налоги, платить работникам за посадку, садовникам, в плодовый питомник и т. д. и т. д. - и не иметь возможности даже выехать в эту землю обетованную, действительно ужасно оскорбительно! Доверить же это все Марии Карловне никак нельзя. Она не будет ровно ничего платить, земля останется без призора, виноградник быстро выродится и станет не плюсом, а минусом земли, фруктовые деревья одичают, и земля потеряет стоимость".

14 мая 1907 года он снова пишет Батюшкову:

"Оказывается по словам Богомолова, что "Мир божий" уже выпустил объявление о выходе "Поединка". Таким образом, издательница, или, как ты ее называешь, доверительница, не только в данном случае не сообразовалась с моим желанием, но поступила вопреки моей ясно выраженной воле: не печатать в 11-м томе* и именно не печатать потому, что это может повредить моим денежным отношениям с Пятницким. Или, может быть, она это делала нарочно, назло, из упорства и мстительности? С нею все ведь возможно предполагать. Но тогда за что же и я ее буду щадить? Вот поэтому-то я и желал бы очень этот пункт разъяснить и, если такое объявление существует, - опровергнуть его хотя бы выпуском объявления, где о 11-м томе не будет упомянуто.

* (И том, если я и выпущу, то осенью, для чего куплю у Пятницкого остатки. Иного выхода нет. (Прим. А. И. Куприна.))

Конечно, ей хорошо на каждом шагу совать мне Люлюшу. Это и выгодно и выставляет ее в привлекательном свете - любящей матери, оставленной негодяем мужем. Я для Люлюши готов сделать решительно все, что в моих силах. Что же касается Ел. Морицовны, то она Люлюшу любит чуть ли не более, чем я, и всякий намек на то, чтобы девочку ограничить чем-нибудь, ее возмущает. Но ведь самая-то жизнь Люлюши при ней будет несчастная. М. К. только притворяется любящей матерью. Что она бросала девочку целыми днями и месяцами на тетю Лизу, это еще ничего - Лиза любит и до сих пор девочку со всею нежностью настоящей матери, говорит о ней беспрестанно, видит ее во сие, бредит ею. Лиза не сделала бы никогда вреда ребенку. Но М. К. оставляла ее на попечение вздорной, изломанной горничной, на попечение совсем незнакомой бонны-немки, со звериной мордой, крашеными волосами, лет 50-ти и в корсете. Вся ее забота о Лидуше заключалась только в том, что она по утрам брала ее в грязную постель и давала ей играть косой или, уезжая из дома, дразнила ее: "а мама уезжает, бедная мама, а тебе не жаль мамы?" и т. д....

Живем в Гурзуфе, у самого моря. Соседей нет. Но есть третья свободная комната и в ней кровать. Есть также готовый стол. Итак, если некто вдруг возьмет и приедет в Гурзуф, на дачу Максимович, - то кроме радостной встречи он найдет еще все готовые удобства (кроме "удобства", которые - увы! - в первобытно-даниловском виде), морское купанье, верховую езду, рыбную ловлю, а главное, нетерпеливо ожидающего соскучившегося друга.

Целую тебя, Лиза тебе шлет привет. Помни ради бога, что я не только люблю тебя несравненно, но и горячусь твоей дружбой. Могу ли я дурно говорить о тебе? Подумай.

Иногда я бывал несправедлив к тебе, но только тогда, когда М. К. уверяла меня, что ты был ее любовником. Я не верил, но впадал в сильное бешенство.

Она выдумывала про тебя дурацкие анекдоты, выдумывала прозвища и через день ссылалась на меня!

И сейчас меня душит ярость, я ничего не могу с собой поделать".

Еще письмо Батюшкову:

"17 мая 1907 г. Гурзуф.

Ты, я вижу, милый Фед. Дмит., отбился от рук. Вот именно, правильнее всего заложить часы, взять аванс и ехать куда хочется. Ты так много и так бескорыстно делал для других, что даже сам не подозреваешь, что на затраченный тобой душевный капитал наросли огромные проценты, и ты не догадаешься их тронуть.

А у меня любовно созрел удивительный план. Втроем в Батуме покупаем трех лошадей. Ел. Мор. в мужском костюме. Едем Военно-Грузинской и В.-Осетинской дорогами. Едем в Грузию, Сванетию, в аулы. Ночуем, где бог послал. Едим барашка-марашка, пьем вино-мино, поем мравол-джаллием, заводим кунаков, объединяем Кавказ с Россией, и потом тебе самому будет курьезно читать, как вся эта поездка отразилась у меня в рассказе".

И наконец еще одно письмо, горькое и тревожное:

"21 мая 1907 г. Гурзуф.

Дорогой Фед. Дмитр.

Я не могу работать! Мысли о Люлюше, злоба против М. К. и многое-многое - печалят меня, тревожат и разбивают желание работать. Я подумываю о Кисьме! (Имение брата Ф. Батюшкова.- К. К.) Но подумываю также и о том, чтобы на летние месяцы взять с собою Люлюшу (с согласия матери). М. К. едет за границу до октября. А Люлюшу оставляет сначала у Маминых, а потом берет с собою. Чем девочке жить в Финляндии, под дождем, а потом мыкаться по железным дорогам - самое лучшее пожить опять в деревне, которая так полезна была ей в прошлом году. Осенью она опять может быть с матерью хоть весь год.

Не поможешь ли ты тут мне советом или делом! Ведь М. К. знает хорошо, что за девочкой будет тщательный уход и никто никогда не иначе отзовется о маме, как с большой нежностью. Да ведь и девочка ей вовсе не нужна. Она держит ее и будет около себя держать как орудие злобы и мстительности против меня. Вспомни ты хоть прошлое лето. Ведь М. К. была тогда совсем, совсем свободна. А разве она хоть раз подошла к Люлюше и занялась ею? Когда я ей об этом говорил, она обрывала меня грубо: "У меня есть на это бонна!"

Ах, все это так выводит меня из себя. Я слабый, слабовольный человек и не могу побороть этих мелочей. Они у меня и днем, и ночью, и во сне".

Александр Иванович и Лиза возвращаются из Гурзуфа и едут в Даниловское к Батюшкову, где отец пишет рассказ "Изумруд".

В своих воспоминаниях о Куприне, названных "Стихийный талант", Батюшков пишет об этом:

"Однажды в деревне, в Новгородской губернии, возвращались мы из какой-то поездки к соседям верхами. Подъезжая к усадьбе, я заметил потраву: чья-то лошадь забралась в овес. Я спешился, чтобы прогнать лошадь, по Александр Иванович подхватил ее за челку и привел в дом. Сел на нее верхом, заставил подняться по ступеням балкона и, как капризный ребенок, настоял, чтобы ее оставили ночевать в доме, и привязал около своей кровати. "Я хочу знать, когда и как лошадь спит,- говорил он,- хочу с ней побыть". На другой день повторилась такая же история, но приведена была другая лошадь. Александр Иванович за ней ухаживал, кормил, поил и решился прекратить свои опыты лишь тогда, когда его спальня пропиталась запахом конюшни.

В эту пору он задумал рассказ "Изумруд", и нельзя не признать, что "психология" лошади им представлена в высшей мере правдоподобно. Конечно, едва ли присутствие лошади в его комнате что-нибудь ему дало для раскрытия "внутренней жизни лошади", но ощущение ее близости как-то настраивало его в нужном для творчества направлении..."

Вскоре отец начинает собирать материалы для повести "Суламифь" - на сюжет библейской легенды о любви царя Соломона к простой девушке. Мама часто мне говорила, что Александр Иванович писал свою повесть под впечатлением своей любви к ней. Батюшков, которого отец, увлеченный своей работой над повестью, просит присылать ему разные материалы, тоже подтверждает это.

"Сельский священник принес старинную Библию. Куприн стал ею зачитываться. Тут подошел и субъективный мотив: он недавно перед тем разъехался с первой женой и собирался вновь вступить в брак. И если раньше, после первой женитьбы, он любил себя ставить в положение Пушкина, перед которым он как-то особенно благоговел (Пушкин и Толстой - его литературные кумиры), то теперь его страстно захватил облик царя Соломона. Ему все нужно было о нем узнать: и историю, и легенды, все апокрифы о Соломоне, исследования в этой области, бывшие в ту пору религиозные культуры и т. д. Словом, в течение нескольких месяцев он только и бредил Соломоном и Суламифью. Пересказать по-своему "Песнь песней" и придать реальный смысл тому, что толкуется иносказательно, стало у него душевной потребностью. Образы неотвязчивые стояли в его воображении".

Невероятно увлеченный своим сюжетом, Александр Иванович пишет В. А. Тихонову:

"Теперь роюсь в Библии, Ренане, Веселовском... потому что пишу не то историческую поэму, не то легенду,- я сам не знаю что,- о любви Соломона и Суламифи, прекрасной, как заветы Соломона, как шатры Кидорелия. Что выйдет - не ведаю, но задумано много яркой страсти, голого тела и другого. "Аромат ноздрей твоих, как запах яблок", "не уклоняй очей твоих от меня, ибо они волнуют меня". И все в таком роде. Знаешь ли ты, что у Соломона был кубок из цельного, великолепного изумруда. Этот кубок впоследствии хранился как "il sacro catino" в соборе св. Лаврентия в Генуе.

Если тебе что-нибудь понадобится о драгоценных камнях, о древнем туалете и Палестине, о роскоши Египта и Тигра, обращайся в мою лавочку".

Из всех своих произведений Куприн больше всего любил "Суламифь".

Работа не мешает отцу принимать участие в разных самодеятельных (любительских) спектаклях.

Из Устюжны Куприн пишет В. А. Тихонову:

"5 сентября 1907 года. Ставили мы здесь в Устюжне спектакль "Дядя Ваня". Я играл довольно скверно Астрова. Дама, игравшая со мной профессоршу, так испугалась дикого влюбленного пламени, сверкавшего ив моих глаз, и сцены объяснения, что забыла роль и только порывалась убежать. Но я держал ее за талию как стальными клещами и шептал: "Ты придешь? Да?" - так страстно, что было даже совсем непристойно. Теперь она и ее муж-доктор на меня в претензии".

Дама, жена д-ра Рябкова, стала прототипом героини купринского рассказа "Черная молния".

Эту же сцену позднее описывала моя мать. Она рассказывала, что партнершей отца в "Дяде Ване" была жена д-ра Рябкова и что из озорства он вкладывал в поцелуй много пыла. Во время репетиции провинциальная дамочка в смущении восклицала: "Дайте атмосферу! Мне не хватает атмосферы!"

Из Даниловского отец и мать возвращаются через некоторое время в Петербург, а потом поселяются в Гатчине. Вскоре мама снова едет в Петербург, где 21 апреля 1908 года, в день Пасхи, родилась я.

Мне рассказывали, что в день моего рождения отец послал своим друзьям Щербовым в Гатчину следующую телеграмму: "Роды прошли благополучно девочка". На почте нечаянно поставили "не", и получилось "роды прошли неблагополучно".

Щербовы мечтали о дочке, так как у них было два сына - старший Вадим и младший Егор, оба глазастые, черномазые. В полной уверенности, что мама скончалась, Настасья Давыдовна и Павел Егорович решили удочерить меня. Так я чуть не вошла в семью Щербовых, когда меня первый раз привезли девятимесячную в гости к Щербовым в Гатчину, Вадим и Егор - два сорванца, которые чуть не стали моими назваными братьями, оставшись наедине со мной, едва не лишили меня жизни, запихав мне в нос, рот и уши шарики из бумаги. К счастью, наши родители вовремя вошли. Павел Егорович держал своих сыновей в ежовых рукавицах, часто бывал с ними несправедлив, в особенности с младшим Егором. Позднее они стали чудесными юношами.

А. Измайлов в газете "Русское слово" (6/19 февраля 1909 г.) так описывает гатчинский быт Куприна:

"Последний год Куприн живет в Гатчине. Минутах в пяти ходьбы от вокзала стоит большая деревянная дача, где он снимает верх. Его уже знают здесь, как "заслуженного обывателя", и полицейские козыряют ему, как знакомому.

Но ничто ни около дачи, ни в обстановке ее внутри не подскажет вам, что здесь живет "знаменитость". Скромен и сам кабинет Куприна.

Пара больших диванов с коврами на стенах и на полу, две-три карикатуры известного карикатуриста Щербова, друга и соседа Куприна. Никаких картин, никаких портретов, кроме, впрочем, одного. Обстановка почти студенческая. В углу письменный стол с "живописным беспорядком" и рядом - сооружение для писания стоя с корректурами последних работ - не то верстак, не то маленький биллиардный стол.

Почти демонстративное отсутствие заботы об убранстве, порядке или "впечатлении".

В это время Мария Карловна и ее бывшая гувернантка Ольга Францевна восстановили против нашей семьи Любовь Алексеевну, мать Куприна, старшую сестру Софью Ивановну Можарову, а также Мамина-Сибиряка, попавшего полностью под влияние жены.

Одно время Мамин был особенно плохо настроен против Куприна, но впоследствии понял, что был несправедлив.

В литературных воспоминаниях "Отрывки вслух" приводится такое высказывание Мамина-Сибиряка:

"А вот Куприн. Почему он большой писатель? Да потому что живой. Живой он, в каждой мелочи живой. У него один маленький штришок и - готово: вот он весь тут, Иван Иванович. А почему? Потому что Куприн тоже был репортером. Видал, вынюхивал людей, как они есть. Кстати, он, знаете, имеет привычку настоящим образом, по-собачьи, обнюхивать людей. Многие, в особенности дамы, обижаются. Господь с ними, если Куприну это нужно..."

Об отношении Мамина-Сибиряка к Лизе в то время пишет Ф. Ф. Фидлер:

"Когда Лиза вышла замуж за Куприна,- двери дома Мамина для нее закрылись навсегда. Сам Мамин продолжал ее любить по-прежнему (он воспитывал ее от 10- до 18-летнего возраста), но "тетя Оля" не могла ей простить, что она была причиной развода Куприна с его первою женой, Марией Карловной Давыдовой, ее бывшей воспитанницей; кроме того, это подавало дурной пример Аленушке. Так мне жаловалась сама Ольга Францевна... Шли месяцы, Лиза продолжала любить Мамина, своего второго отца, и стремилась повидаться с ним. Свидание не устроилось, несмотря на то, что я для сего предложил свою квартиру. Мамин охотно согласился па мое предложение, но благодаря его запуганности ("а что, если тетя Оля узнает?") разговор кончился ничем. "Недавно Лиза была крайне неосторожна: в заказном конверте она прислала мне карточку, на которой она снята со своим младенцем. Пришлось вложить портрет в другой конверт и без единого слова приписки вернуть его Лизе". "Зачем же ты показал его жене?" - "Она его без меня вскрыла".

С Куприным Мамин иногда встречался в ресторане. Но он умер, так и не увидав той, к которой был отечески нежно привязан и которая ему, хотя отдаленно, напоминала его "Марусю".

Несмотря на свою исключительную доброту, моя мать не простила Ольге Францевне своего горького детства и того, что она не могла попрощаться с человеком, по-отцовски любившим ее. Аленушка, нервная, поэтичная девушка, приезжала в Гатчину и не раз пыталась примирить Лизу и тетю Олю. Но это оказалось невозможно.

Аленушка умерла в 1914 году от скоротечной чахотки, пережив своего отца только на два года. Экономист и статистик, друг Мамина Д. Рихтер, очень любивший Аленушку, посвятил ее памяти несколько теплых строк, начинавшихся словами Мамина:

"Один глазок у Аленушки спит, другой смотрит; одно ушко Аленушки спит, другое слушает..." Закрылся у Аленушки и другой глазок; перестал присматриваться к жизни; перестало прислушиваться к ней и другое ушко; но навеянные ею сказки будут долго будить в молодой душе русских детей любовь к природе, любовь к человеку..."

Последняя воля Аленушки была - покоиться между отцом и матерью.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, разработка ПО, оформление 2013-2016
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://a-i-kuprin.ru/ "A-I-Kuprin.ru: Куприн Александр Иванович - биография, воспоминания современников, произведения"