предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава XXVIII Мой приезд в Балаклаву с братом Н. К. Давыдовым. - Неожиданное появление Куприна. - Вася Раппопорт-Регинин. - Мадригал. - Фельдшер Е. М. Аспиз. - Работа Куприна над воспоминаниями "Памяти Чехова". - Первые шесть глав "Поединка" во второй редакции.

Балаклава мне понравилась сразу. Я телеграфировала Николаю Карловичу, и он немедленно приехал ко мне из Симферополя. На берегу бухты в гостинице

"Гранд-Отель" мы заняли на месяц три смежных номера в бельэтаже, и так как сезон уже кончался, то это стоило нам всего-навсего три рубля в сутки.

У брата было знакомое семейство (в Севастополе), которое он навещал. Как-то в конце сентября я вместе с ним поехала в Севастополь.

Вечером мы пришли на Приморский бульвар, там играл прекрасный оркестр, и знакомые убедили нас остаться поужинать и послушать музыку.

Вернулись мы в Балаклаву поздно вечером. Я еще расплачивалась с извозчиком, когда брат вошел в подъезд гостиницы.

Из тени акаций неожиданно выступила какая-то фигура и подошла ко мне. Я услышала хрипловатый голос Александра Ивановича:

- Маша, не бойся. Я не буду тревожить тебя, позволь мне только взглянуть на Лидочку, и я уйду.

Он хотел продолжать, но перехватило дыхание, и он только тихо добавил:

- Да, была и у собаки хата...

Я взяла его за руку:

- Не будем говорить, Саша. Пойдем.

Мы не объяснялись и не упрекали друг друга, мы только плакали.

Утром половой Тимофей, всегда раньше очень почтительный, принес самовар и грубо заявил:

- Хозяин велел показать ему паспорт того бродяги, которого вы привели к себе ночевать с бульвара.

- Хорошо, - сказала я, - приди после.

Брат расхохотался. Мы были в самом лучшем настроении, и утро было светлое и красивое, из окна виднелась вся бухта.

Мы спустили на одном окне жалюзи и стали смотреть сквозь щели вниз.

Это окно выходило на площадку перед подъездом, на которой обычно с раннего утра сидел хозяин господин Бисти со своим семейством и беседовал с прохожими, которые останавливались с ним поздороваться.

Сейчас народу там собралось порядочно: хозяева галантерейных и прочих лавок, что помещались на набережной, аптекарь, старик Ватикисти, староста города, кое-кто из пожилых рыбаков. Словом, слушала господина Бисти порядочная аудитория.

- ...Так ночью она привела к себе бродягу с бульвара и оставила ночевать. На вид такая порядочная женщина, приехала с братом, лакеем, нянькой, а под конец оказалась...

В это время в коридоре послышалось шлепанье босых ног Тимофея, мы отскочили от окна.

- Паспорт подавайте, а не то хозяин полицию велел позвать.

Александр Иванович в другое время взял бы его за шиворот и выбросил вон. Сейчас все происходившее его забавляло. Он с растерянным видом начал шарить по карманам.

- Нету, куда он мог деться, вот странно. Как будто и некуда завалиться.

Наконец я потеряла терпение:

- Ну довольно, Саша, прекрати представление.

Так как слух о моем позорном поведении разнесся молниеносно, то, прильнув снова после ухода Тимофея к щели, мы увидели еще более увеличивающуюся толпу и подоспевшего помощника пристава. Это был франтоватый самодовольный молодой человек с красивой и пошлой наружностью местного льва, пользующегося успехом даже у курортниц. Он крутил ус и говорил, растягивая слова:

- Странно, э-э, очень странно. А она имела возможность лучшего выбора, даже я хотел с ней познакомиться, э-э. Но разве можно понять, чего хочет женщина и что ей нравится. - И он скосил глаза на старшую дочь господина Бисти.

Уже вид паспорта в руках у Тимофея заставил всех насторожиться. Это была не бумажка проходного свидетельства, а обычная дворянская паспортная книжка.

Господин Бисти хотел раскрыть ее, но помощник пристава протянул руку:

- Нет, па-азвольте, я должен удостовериться. - Он раскрыл книжку, прочитал про себя, потом, как-то крякнув, сказал:-Странно, очень странно.

- Что, что такое? - подскочил к нему аптекарь.

- Да вот написано, что это поручик запаса Александр Иванович Куприн, при нем жена Мария Карловна п дочь Лидия, постоянное место жительства - Санкт- Петербург.

Несколько секунд царило молчание. И вдруг толпа разразилась хохотом.

- Да это муж! Муж приехал, - раздались голоса.

Пристав незаметно ретировался.

Через два часа мы праздновали новоселье. На третьей улице, довольно высоко поднимавшейся над Балаклавой, мы наняли дачу у Ремизова. Это был одинокий, чудаковатый старик, родом москвич. Чем он занимался раньше, мы не знали. Теперь старик Ремизов содержал в большом порядке дачу и кусок земли, на которой делал опытные посадки цветов, и существовал тем, что с весны сдавал эту дачу на весь сезон. Жил он отдельно в избушке на краю участка.

Когда наши вещи переносили на дачу к Ремизову, хозяин гостиницы не показывался. Но когда мы уже стали выходить, он не удержался и высунулся из окна.

Александр Иванович обернулся и крикнул:

- Я еще покажу тебе, старый тарантул, как непочтительно отзываться о моей жене!

Голова тарантула поспешно скрылась. Так за господином Бисти и утвердилось прозвище "старого тарантула".

На даче внизу было четыре комнаты. В одной - большой - устроились Лидочка с няней и я, средняя стала нашей столовой, в двух других поместились Александр Иванович и Николай Карлович.

Куприн влюбился в Балаклаву.

- Какая драгоценная находка твой, Машенька, подарок мне - Балаклава. Здесь все новое, свое - природа, жизнь, люди.

В девять часов вечера в Севастополь уходил последний трамвай, увозивший военный оркестр, и вся жизнь на набережной замирала. В десять - нигде уже не было ни души.

Александр Иванович любил слушать тишину, и мы вечерами часто ходили на тянувшийся вдоль бухты бульвар. Мы садились под большими акациями на скамейки, стоявшие у самой воды.

Впоследствии в рассказе "Листригоны" Куприн писал о Балаклаве:

"Нигде во всей России, - а я порядочно ее изъездил по всем направлениям, - нигде я не слушал такой глубокой, полной, совершенной тишины, как в Балаклаве... Тишина не нарушается ни одним звуком человеческого жилья. Изредка, раз в минуту, едва расслышишь, как хлюпнет маленькая волна о камень набережной. И этот одинокий мелодичный звук еще более углубляет, еще больше настораживает тишину. Слышишь, как размеренными толчками шумит кровь у тебя в ушах. Скрипнула лодка на своем канате. И опять тихо. Чувствуешь, как ночь и молчание слились в одном черном объятии".

До приезда Куприна знакомых у меня в Балаклаве почти не было, кроме библиотекарши Елены Дмитриевны Левенсон, бывшей "народоволки", фельдшера Евсея Марковича Аспиза и исключенного из восьмого класса гимназиста Васи Раппопорта.

Как все гимназисты его возраста, Вася жаждал познакомиться с настоящей молодой дамой, но это ему долго не удавалось, потому что все подходы его к няне и Лидочке: "Чей это такой прелестный ребенок?"- кончались неудачно: "Марья Карловна запрещает приставать к ребенку".

Тогда Вася изобрел другую, более верную тактику. Он решил познакомиться сначала с Николаем Карловичем.

Однажды, когда Николай Карлович сидел один на бульваре и у него упала палка, Вася подскочил, поднял ему палку и попросил разрешения сесть на ту же скамейку. Брат мой, очень добродушный и общительный человек, узнав, что Вася бывший гимназист шестой питерской гимназии, которую и он кончил, приветливо с ним разговорился.

При моем приближении Вася попросил: "Представьте меня, пожалуйста, вашей сестре".

Таким образом появился среди наших знакомых Вася Раппопорт, впоследствии журналист Регинин, которого Александр Иванович "натаскивал на репортаж" и другую газетную работу.

Регинин сразу понравился Куприну, которому необычайно комично изобразил в лицах происшествие с паспортом.

Однажды он признался Александру Ивановичу, что влюблен в Верочку, дочь старого заслуженного адмирала В., красивый каменный дом которого стоял у самой бухты.

Васин роман очень занимал Куприна, и он написал для гимназиста мадригал, который тот должен был поднести своей возлюбленной. Начинался он так:

 Скажи, что значит Балаклава 
 С твоей в сравненье с красотой. 
 Твоих поклонников орава, 
 Над кем смеешься ты лукаво, 
 Всегда стремится за тобой. 
 Твоих очей горячий пламень 
 Мне спину иссушил и грудь. 
 Скажи мне, Вера, что-нибудь.., 
 Я красен, точно три омара, 
 Дрожу, как зверь хамелеон. 
 О, выйди, Вера, на балкон, 
 Благоухни мне, как бутон. 

Таких куплетов было штук двадцать. Запомнились мне только некоторые, и то отрывочно. Кончался мадригал строками:

 Позволь к тебе проникнуть, 
 Вера, О Вера милая моя. 

Когда эта фраза из мадригала, исполняемого Васей под Верочкиным балконом под аккомпанемент гитары, донеслась до адмирала, - "Что?! - загремел он. - Мерзавец! Я тебе покажу проникнуть!.." - Он выскочил с костылем.

И вот мы видим Васю с подбитым глазом, с разбитой об его голову гитарой и вдобавок прихрамывающего.

В Петербурге Вася часто бывал у нас в доме, и когда Александра Ивановича спрашивали: "Откуда у вас этот юноша?" - он отвечал: "А, это Вася, мы с Марией Карловной прижили его в Балаклаве".

Александр Иванович приехал в Балаклаву неожиданно. В последнее время в Одессе он очень тосковал по семье, но приехать к нам не решался. И вот накануне своего приезда он пришел на пристань и смотрел, как пароход готовится к отплытию в Севастополь.

Когда раздалась команда убрать сходни, он крикнул: "Подождите!" - и бросился на пароход.

Паспорт и бумажник были при нем, поэтому на билет ему хватило.

В Одессе Александр Иванович был очень стеснен в деньгах.

За мелкие рассказы, которые печатались в одесском журнале "Южные записки", гонорар он получил небольшой. Там появились три рассказа: "Белые ночи", "Пустые дачи" и "Бриллианты". По словам Александра Ивановича, это была попытка писать стихотворения в прозе.

Бунин отрицательно отнесся к этим вещам, так как вообще отрицательно относился к этой литературной форме и находил ее неудачной. "Проза должна быть прозой, а стихи - стихами", - говорил он.

Как только мы устроились, Александр Иванович побежал на почту.

- Бегу скорей послать телеграмму Богомольцу, чтобы он немедленно выслал мне чемодан и рукописи. Адрес теперь у нас есть.

Но работу над "Поединком" он отложил и сел за воспоминания о Чехове.

- В голове у меня весь план этой работы, - сказал мне Александр Иванович. - Буду писать не отрываясь, и, думаю, двух недель мне хватит.

Писать воспоминания об Антоне Павловиче Куприн начинал два раза, и оба - неудачно*.

*(По предложению А. И. Куприна издательство "Знание" готовило сборник воспоминаний о Чехове. Первый вариант своих воспоминаний Куприн закончил около 20 июля 1904 года. Второй вариант был готов и отослан в сентябре 1904 года. Воспоминания Куприна "Памяти Чехова" впервые опубликованы в сборнике "Знания" за 1904 год, кн. 3 (Сборник вышел в январе 1905 г.).)

Первый вариант был начат вскоре после смерти Чехова.

- Опасаясь быть слишком сентиментальным, я писал сухо и холодно, выходило так, точно я писал газетное сообщение или казенный некролог, в котором только случайно не попадались шаблонные слова "незаменимая утрата". Мой знакомый сотрудник большой московской газеты рассказывал мне, что, когда в печать поступили сведения о болезни Толстого, сейчас же заскрипели перья и в письменный стол редактора была положена на всякий случай статья, начинавшаяся словами: "Он умер... и перо вываливается из рук..." Должно быть, статья эта по сию пору хранится в ящике редактора, терпеливо ожидая своего часа.

Позже я стал работать над вторым вариантом. Но писал в том приподнятом тоне, который был Чехову в высшей степени неприятен. Он не любил пафоса и слишком подчеркнутого выражения своих чувств.

Тогда я оставил эти попытки. Но потом, когда был менее стеснен сроками и моя память снова возвращалась к Чехову, по мере того как время шло и я уже мог думать об Антоне Павловиче спокойно, я увидел, что теперь, пожалуй, мне удастся писать свободно, и воспоминания о нем будут проще и правдивее.

Писал Александр Иванович не отрываясь и написанного мне не читал. Он сказал, что прочтет все целиком,- эта вещь проникнута одним настроением, и писать ее надо не отрываясь и ни с кем не советуясь. Если же я случайно выскажу мнение, которое не будет отвечать его настроению, то собью его и все испорчу.

Все время думая о Чехове, Александр Иванович среди разговора со мной неожиданно спрашивал:

- А ты обратила внимание, Маша, на журавля Антона Павловича? (У Чехова был ручной журавль и две собаки). Когда Антон Павлович гулял по саду, он всегда сопровождал его.

- Не знаю уж, как мне быть с тобой, - в другой раз сказал он. - Ты же не согласишься ездить со мной в третьем классе. А мне Антон Павлович советовал ездить только в третьем. Несколько раз он настойчиво повторял мне: "Ездите в третьем классе, ни во втором, ни в первом ездить не следует. Там публика скучная и надутая, интересно только в третьем. Обещайте мне ездить только в третьем". В душе я смеялся над наивностью Антона Павловича - как будто я ездил в каком-нибудь классе, кроме третьего. Нет, еще зайцем в товарном вагоне.

А между тем он наверное знал, что заработок мой невелик и я часто сижу без денег.

- Поехала бы ты, Маша, со мной в Австралию? - спросил как-то за обедом Александр Иванович.

- В Австралию? Что за фантазия, Саша?

- Антон Павлович советовал мне поехать. Он любил давать полезные советы. "Писатель должен как можно больше путешествовать, - говорил он мне, - Вот вы и Бунин - оба молодые и здоровые. Почему не поедете, например в Австралию или в Сибирь. В Сибирь я непременно опять поеду. (Антон Павлович был там, когда ездил на Сахалин.) Вы не можете себе представить, какая она чудесная, совсем особое государство. Советую также предпринять кругосветное путешествие. Это тоже полезно".

Я, конечно, молчал, думая про себя: какой же Антон Павлович странный в самом деле - фантазирует, зная, что, если мне из "Одесских новостей" не пришлют денег, у меня не будет и на обратный билет из Ялты в Одессу.

Впоследствии, когда при мне Александр Иванович и Бунин вспоминали об этих советах Антона Павловича, Иван Алексеевич говорил:

- Они принесли пользу только очень богатому Телешову...

* * *

Однажды Александр Иванович сказал мне:

- Теперь выслушай, Маша, что я выправил, добавил и послал в "Знание".

Глава первая. "Вечерние занятия в шестой роте приходили к концу, и младшие офицеры чаще и нетерпеливее посматривали на часы..."

Александр Иванович продолжал читать совсем новую для меня главу, но я старалась скрыть свое разочарование.

Наконец он остановился:

- Ну как, Маша, нравится?

- Не понимаю, Саша, что ты сделал. Было хорошее, красивое начало. А к чему это новое?

- Не нравится?

- Совсем не интересное занятие эта рубка чучел.

- Я долго думал, прежде чем решил написать эту новую главу. Я хорошо помню, как раскритиковал мой рассказ "На покое" Антон Павлович: "В первой главе вы заняты описанием наружности... Пять определенно изображенных наружностей утомляют внимание и, в конце концов, теряют свою ценность..." Но, вопреки совету Чехова, я прибегнул все-таки к действительно очень старому приему экспозиции. Между первой главой "Поединка" и первой главой рассказа "На покое" та разница, что в рассказе это было без действия, на слишком ограниченном пространстве, тогда как в "Поединке" у меня будет около пятидесяти персонажей, начиная от солдат и кончая генералом Драгомировым. Поэтому в первой главе я даю только небольшую часть этой панорамы и останавливаюсь не столько на наружности персонажей, сколько показываю их в движении. Рубка чучел - удобный случай показать сразу многих действующих лиц и подчеркнуть их индивидуальность. Потом знакомиться с новыми лицами повести читателю будет гораздо легче, так как они будут представлены ему не автором, а уже знакомыми по первой главе персонажами. Глава скучновата, но в конце оживляется появлением полковника и арестом Ромашова.

После этой главы он перешел к уже знакомым мне следующим. Я увидела, что пятая глава о Назанском, куда раньше по странной забывчивости Куприна вкралась часть монолога Вершинина, была значительно изменена. В той главе, которую уничтожил Александр Иванович, после вопроса Ромашова: "О чем же вы думали перед моим приходом, Василий Нилыч?" - Назанский отвечал: "Пройдет двести - триста лет..." Теперь же после слов Ромашова следовало: "Но Назанский почти не слыхал его вопроса". И дальше Назанский начинал свой монолог о любви: "Какое, например, наслаждение мечтать о женщинах!" Потом шел рассказ о девушке за стойкой в буфете и телеграфистике, напевающем: "Любовь - что такое? Что такое любовь?"

В черновике, склеенном мною, сцена с девушкой за стойкой была помещена во второй главе и сделана так: "Ромашов не хотел возвращаться домой в свою унылую комнату. На ужин в Собрании не было денег. На днях буфетчик напомнил ему о задолженности и угрожал не отпускать даже обеда. "Спрошу только кружку пива, посижу в буфете на вокзале". И затем следовал эпизод "Любовь - что такое?".

Александр Иванович закончил вчерне седьмую главу - обед у Шульговича, и начал восьмую - объяснение с Раисой Петерсон.

Его беспокоила судьба первых шести глав "Поединка", о чем он написал Пятницкому и просил его сообщить мнение А. М. Горького*.

*(А. М. Горький писал Е. П. Пешковой 14 ноября 1904 года: "Прекрасную повесть написал Куприн" (М. Горький, т. 28, стр. 337).)

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Злыгостев Алексей Сергеевич, подборка материалов, разработка ПО, оформление 2013-2016
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://a-i-kuprin.ru/ "A-I-Kuprin.ru: Куприн Александр Иванович - биография, воспоминания современников, произведения"