Глава 3. На революционной волне
Первая русская революция представляет собой целую историческую полосу в жизни нашей страны и является важным этапом в борьбе рабочих и крестьян России за свое освобождение.
Революция 1905-1907 годов была серьезной школой политического воспитания масс, она пробудила к историческому творчеству, к борьбе миллионы простых людей, до основания потрясла устои царского режима и нанесла первый удар по господству помещиков и капиталистов.
События первой русской революции оказали огромное влияние и на развитие русской литературы.
Писатели-реалисты в значительной степени под влиянием Горького, а главное - под воздействием революционных событий становятся выразителями общенародного социального протеста. Они поднимают свой голос в защиту человеческого достоинства, попираемого господствующими классами, подвергают резкой критике социальную иерархию во всех областях жизни. Сама постановка проблемы освобождения человека была глубоко прогрессивной, ибо царский строй всячески унижал человеческую личность. В творчестве писателей - "знаньевцев" широко разрабатывалась тема простого человека, в котором проснулось демократическое сознание.
Обличение реакционного режима было одним из ярких проявлений подлинного патриотизма писателей-демократов, ибо критика велась в интересах огромного большинства народа, в интересах развития подлинной национальной культуры. Н. Н. Тимковский в 1906 году в журнале "Новое слово" выступал против реакционеров, называвших себя патриотами: "Они кричат, что любят русский народ, - зачем же они бьют его, истязают, разоряют, преследуют его угрозами, карами и делают из его жизни каторгу? Разве так поступают любящие люди? И какую же Россию они любят? Ту ли, которая работает до кровавого пота на родных полях, добывая для России хлеб, на фабриках, заводах, рудниках, в бесчисленных мастерских, или ту Россию, которая сидит в канцеляриях, издает циркуляры, катается в каретах, ворочает миллионами?.."
Автор называет представителей этой второй России "фальшивыми патриотами", которые громко кричат: "Ура, за Русь Святую!" - а в сущности с полным безразличием относятся к России, работающей "на поляк, на фабриках и в мастерских"*.
* ("Новое слово", 1906, № 15, с. 35.)
"Движение самих масс" не могло не влиять на молодое поколение писателей-реалистов, хотя им были неясны конечные политические и экономические цели этого движения.
Революционная эпоха расширила круг их общественных интересов, усилила их стремление изучить жизнь самых различных слоев русского общества. Борьба народа как бы повышала жизненный тонус этих писателей, чувство ответственности перед родиной, усиливала остроту их взгляда.
Крестьянство, полупролетарское ремесленное население городов, мещанство, буржуазия, военная среда - все эти классы и прослойки русского общества являются объектом художественного исследования для писателей-реалистов. Необходимо отметить, что важнейшая тема современности - жизнь и борьба рабочего класса - ими мало затрагивается. Лишь пролетарские художники слова, А. М. Горький и А. С. Серафимович, показывали класс, который был призван историей идти в авангарде освободительного движения. Глубина изображения жизни в революционную эпоху зависела от понимания исторической роли пролетариата.
Нельзя сказать, что жизнь рабочего класса совершенно выпала из поля зрения представителей критического реализма. Но в их не очень многочисленных описаниях жизни пролетариата не было главного - глубокого понимания смысла начатой им революционной борьбы.
В то время как пролетариат, руководимый большевистской партией, боролся за свержение самодержавия и капитализма, многие писатели-реалисты сводили смысл рабочего движения к экономическим требованиям ("Бирючий остров" А. Кипена). В других же произведениях о пролетариате ("В октябре" того же Кипена, в драмах Юшкевича "Голод" и "Король", в повести "В стране отцов" Гусева-Оренбургского) революционный пафос борьбы с самодержавием снижался схематизмом и отвлеченностью образов положительных героев.
Создание образа главного героя современности носителя социалистических идеалов - было не под силу писателям-критическим реалистам.
Тем не менее писатели-реалисты на пороге первой русской революции делали большое и важное дело. Создаваемые ими образы людей, протестующих против жестокой и несправедливой жизни, как бы подготавливали появление в литературе героя, видящего историческую перспективу, имеющего ясную социальную цель.
Когда писатели-реалисты обращались не к пролетариату, а к другим классам и прослойкам русского общества, то разрыв между создаваемыми образами и важнейшими запросами действительности был значительно меньшим. Они лучше знали провинциальную и крестьянскую Россию и видели, как растут идеи сопротивления в этой многомиллионной массе. Нередко они с большой силой воссоздавали настроения стихийного недовольства, охватившие трудовое население огромной страны, переживания личности, восстающей против социального зла и стремящейся слиться с народом.
Весьма характерна в этом отношении повесть С. И. Гусева-Оренбургского "В стране отцов". Сам бывший священнослужитель, Гусев-Оренбургский анализирует сложную, мучительную ломку сознания священника, который не может согласовать проповедь христианской покорности и смирения с волчьими законами буржуазного общества. Отец Иван порывает с церковью и ищет новых путей. Но крестьянский вожак Алексей и в особенности социал-демократ Васенька нарисованы схематично. Писателю оказалось не под силу создать вдохновенные образы борцов за свободу, несущих в народ призыв к восстанию.
Автобиографические элементы тоже знамение времени. Писатели-реалисты решали в эти годы вопрос - с кем и куда идти? Идейные искания персонажей нередко были отражением исканий самого автора. О том, как сложно было решить вопрос о выборе пути людям, еще тесно связанным с кодексом буржуазных взглядов и принципов, говорит трагическая судьба ряда крупных русских писателей, не выдержавших первых испытаний и оказавшихся в лагере реакции после поражения первой русской революции и эмигрировавших после победы Октября.
Писатели критического реализма не имели сколько-нибудь четкой революционной программы, они выражали идеи общенародного протеста, ратовали за широкие гражданские права угнетенных сословий. Лагерь демократической литературы представлял собой социально пестрое явление, в него входили писатели различных общественных и политических взглядов. Тем не менее лучшие произведения писателей - "знаньевцев" играли революционизирующую роль. В период с 1904 по 1907 год было издано 19 сборников "Знание", общим тиражом свыше 700 тысяч экземпляров.
Особенно острыми произведениями были: "Поединок" Куприна, "На войне" Вересаева, "Полевой суд" и "Лес разгорался" Скитальца, "В октябре" Кипена, "В стране отцов" Гусева-Оренбургского, "Терновый куст" и "Ледоход" Айзмана, "Евреи" и "Голод" Юшкевича, "Мужики", Чирикова. В этих произведениях ставились важные вопросы жизни различных слоев русского общества накануне первой русской революции. Произведения художников критического реализма по своим идеям и языку были доступны массам.
Мы уже отмечали большое влияние Горького на творчество многих писателей - "знаньевцев".
В период первой русской революции писатели-реалисты стали естественными союзниками Горького, который был для них не только глашатаем больших социальных Перемен, но и беспощадным, самым глубоким критиком российского мещанства, ренегатства в среде интеллигенции. Широкое привлечение Горьким к сборникам "Знание" писателей-реалистов имело огромное значение для роста и сплочения демократической литературы. В своих воспоминаниях Н. Телешов говорит о той "общественной встряске", которую произвел в литературе Горький. "Его рассказы, бодрящие и непокорные, облеченные в красивую, яркую форму, с загадочной, как и он сам, заманчивой перспективой, насыщенной буйной волей и уверенностью, что человек - все может! - эти рассказы являлись как нельзя более кстати в то нелепое и гнетущее время..."*
* (Н. Телешов. Записки писателя. М., "Московский рабочий", 1966, с. 89.)
Творческий опыт самого Телешова - очень яркий пример того, как воздействовала на передовых писателей в "Живом камне" слышатся те же мотивы самоотверженной любви к народу, которые уже прозвучали в "Песне о Соколе". Герои легенд Телешова, подобно Данко, смело идут на смерть ради блага людей.
Даже такой далекий от революционного мировоззрения писатель, как И. Бунин, в стихотворении "Джордано Бруно", напечатанном в четырнадцатом сборнике "Знание" за 1906 год, провозгласил хвалу мужественному борцу с деспотизмом и тиранией. "Умерший в рабский век, бессмертием венчается - свободным".
Далеко не все то, что Горький помещал в сборниках "Знание", полностью удовлетворяло его. Он стремился направить творчество участников "Знания" в сторону пролетарской борьбы, заинтересовать их новым читателем, нетерпеливо ждущим ответа на жгучие вопросы освободительного движения. Однако Горький должен был постоянно учитывать идейные возможности писателей-реалистов, влияние, событий на их настроение.
О революции 1905 года писали В. Тан ("Дни свободы", "На тракту"), Н. Тимковский ("Страшный день"), Н. Телешов ("Начало конца"), И. Шмелев ("Гражданин Уклейкин"), Д. Айзман ("Терновый куст"), С. Сергеев-Ценский ("Молчальники") и многие другие. Было бы глубоко несправедливым недооценивать значение этих произведений, появившихся в разгар борьбы. Они были важны своей актуальностью, тем, что привлекали внимание всех честных людей к революционным событиям, пропагандировали борьбу с насилием. Произведения, печатавшиеся в сборниках "Знание", с большим интересом, сочувственно воспринимались демократическим читателем. "В книжках "Знания", - справедливо отмечали "Одесские новости", - как в фокусе, концентрируется все, что есть лучшего в современной русской беллетристике."*
* ("Одесские новости", 1905, 25 сентября.)
Куприн с его крепким реалистическим талантом, жизненным опытом, социальным пафосом занял одно из первых мест в этой плеяде писателей-демократов, сплоченных великим Горьким.
События первой русской революции были серьезнейшим экзаменом для Куприна, экзаменом, в котором проверялась его гражданская зрелость, его демократизм. И Куприн доказал в эти исторические дни, что он является подлинным художником-гражданином. Активному вмешательству Куприна в революционные события способствовало и то, что он находился в тех местах, где эти события приняли особенно драматический характер: в конце 1905 года писатель поселяется в Балаклаве и часто наезжает в Севастополь.
Севастопольская военщина, уже враждебно настроенная по отношению к автору "Поединка", приходит в ярость после опубликования его корреспонденции-очерка о подавлении восстания матросов на крейсере "Очаков". Чтение на благотворительном вечере в Севастополе отрывков из "Поединка" произошло в бурной обстановке. Публика разделилась на два лагеря. В общем хоре голосов сталкивались одобрительные и негодующие возгласы. Для устроителя вечера, отставного генерала Н. Лескевича, не знавшего, очевидно, содержания "Поединка" и критических отзывов о нем, все это было неприятной неожиданностью. Он заявил Куприну: "Вы оскорбили всё офицерство, вы черт знает что читали!" Куприн спокойно ответил:
" - Если господа офицеры чувствуют себя оскорбленными, я готов дать им удовлетворение. Мой адрес: Балаклава, гостиница "Гранд-отель".
- Драться! Я сам буду с вами драться, - воскликнул генерал"*.
* (Э. В. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприна. - В кн.: А. И. Куприн. Забытые и несобранные произведения. Пензенское областное изд-во, 1950, с. 291)
Этот скандал был лишь началом севастопольских бед Куприна. За три дня до чтения в петербургской газете "Наша жизнь" появился упоминавшийся нами очерк писателя о восстании на "Очакове". Куприн был свидетелем бесчеловечной жестокости, проявленной царскими сатрапами при подавлении восстания. Отклик писателя на эти события стал самым смелым гражданским актом в его общественно-литературной деятельности*.
* (Царская охранка приписывала Куприну участие в революционной военной организации. См.: Ник Вержбицкий. Встречи с А. И. Куприным. Пензенское книжное изд-во, 1961. Встречи с А. И. Куприным. Пензенское книжное изд-во, 1961, с. 28-34.)
Очерк "События в Севастополе" (1905) написан тотчас же после разгрома "Очакова", когда ветер еще не успел развеять черные клубы дыма, нависшие над местом гибели корабля. Поэтому весь очерк насыщен пережитым волнением и гневом.
Написан он в сурово-лаконичной и острой манере. Даже в периодически повторяющихся картинах гибнущего корабля писатель сдержан в эпитетах, передает очень простыми словами драматизм происходящего. "Когда пламя вспыхивает ярче, мы видим, как на бронированной башне крейсера, на круглом высоком балкончике вдруг выделяются маленькие черные человеческие фигуры". Краски наложены очень скупо, с выделением двух цветов - багрового, кровавого цвета пламени и черного цвета воды. Эти две краски выступают в их резкой контрастности, создавая четкую, рельефную и зловещую картину.
Кровавому палачу, адмиралу Чухнину, писатель дает лишь краткую характеристику: "Это тот самый адмирал Чухнин, который некогда входил в иностранные порты с повешенными матросами, болтавшимися на ноке". Но Куприн не хотел придавать ничтожному образу адмирала-палача какую-то "демоническую" силу. "Нет, пусть никто не подумает, что адмирал Чухнин рисуется здесь в кровавом свете этого пожара, как демонический образ. Он просто чувствовал себя безнаказанным".
Дело не в самом Чухнине, а в антинародном режиме - вот в чем значение слова "безнаказанный". И когда Куприн пишет, что "душит бессильная злоба, сознание беспомощности, неудовлетворенная, невозможная месть", то не исполнитель Чухнин вызывает эту праведную и бессильную ярость, а тупая неподвижность российского мещанства, его животный эгоизм, дающие возможность реакционной клике учинять расправу над народом.
Ненавидя мещанство, Куприн обращается со словами благодарности к писателю, который глубже и беспощадней других вскрыл мещанскую психологию:
"Великое спасибо Горькому за его статьи о мещанстве. Такие вещи помогают сразу определяться в событиях. Вдоль каменных парапетов Приморского бульвара густо стояли жадные до зрелищ мещане.
И это сказалось с беспощадной ясностью в тот момент, когда среди них раздался тревожный, взволнованный шепот:
- Да тише вы! Там кричат!
И стало тихо, до ужаса тихо. Тогда мы услыхали, что оттуда, среди мрака и тишины ночи, несется протяжный высокий крик:
- Бра-атцы!.."
Именно жадное любопытство, желание пощекотать себе нервы - вот чувства, владевшие зрителями-мещанами в описаниях Куприна. На крейсере лопается раскаленная броня, вылетают из гнезд стальные заклепки. Эти звуки похожи на частую стрельбу. И тогда испуганные мещане шарахаются в сторону. Но любопытство берет верх, и они снова возвращаются на набережную.
В очерке о севастопольских событиях Куприн попытался показать воздействие трагедии "Очакова" и на солдат. Но сделал он это довольно робко, описывая лишь некоторые внешние проявления солдатских переживаний. Солдаты литовского полка, пришедшие на Приморский бульвар, - "маленькие, серенькие, жалкие". "Корявый солдатик", которому кто-то сказал: "Ведь это, голубчик, люди горят", в ответ лепечет трясущимися губами: "Господи, боже мой, господи, боже мой".
Но вот к рядовым подходит офицер. В его тоне молодцеватость и что-то заискивающее. "Это еще что-о, братцы! А вот когда дойдет до носа - там у них крюйт-камера, это где порох сложен, - вот тогда здорово бабахнет!.. " В ответ на слова офицера солдаты поворачиваются к нему спиной. И писатель комментирует их душевное состояние: "Настроение солдат подавленное. Хотелось бы думать - покаянное".
Этими словами писатель заканчивает очерк, тем самым придавая им особое значение. Конечно, многие солдаты должны были горько каяться из-за того, что стали невольными участниками зверской расправы. Но вряд ли одни только мучения совести сжимали сердца людей в серых шинелях, когда они наблюдали страшную гибель таких же крестьян, как они сами...
Куприн намеревался написать второй очерк об "Очакове" - о попытках властей использовать трагедию восставших матросов для провокационных целей. В конце очерка "События в Севастополе" сказано: "О травле жидов, социал-демократов, которая поднялась назавтра и которая - это надо сказать без обиняков - исходит от победоносного блестящего русского офицерства, исходит вплоть до призыва к погрому, - скажу в следующем письме..." В очерке "События в Севастополе" Куприн уже отметил, сколь безукоризненным по отношению к мирным жителям Севастополя было поведение восставших матросов и сколь провокационными были действия властей.
Газета "Крымский вестник" непосредственно после гибели "Очакова" напечатала статью, извратившую сущность севастопольских событий. Статья, навязанная газете официальными кругами, вызвала всеобщее возмущение. "Вы не смоете грязь, в которую окунулась редакция, - писала газета "Крым". - Мы живем в такое время, когда нельзя оправдывать себя только ссылкой на давление администрации. Общество требует от вас подробного объяснения"*.
* (См.: Э. М. Ротштейн. Материалы к биогрфии А. И. Куприн, с. 291.)
Куприн не был склонен слишком сурово осуждать "Крымский вестник". В очерке "События в Севастополе" он саркастически заявлял: "Я не смею судить редактора г. Спиро за то, что в нем не хватило мужества предпочесть смерть насилию над словом. Для героизма есть тоже свои ступени. Но лучше бы он попросил авторов, адъютантов из штаба Чухнина, подписаться под этой статьей. Путь верный: подпись льстит авторскому самолюбию..."
Таким образом, и в первой своей корреспонденции, и в запроектированной второй писатель избирал мишенью Чухнина и офицеров его штаба. Однако вторую статью Куприн не написал - очевидно, из-за преследований, которым подвергся после опубликования очерка "События в Севастополе".
Для позиции Куприна в эти дни чрезвычайно характерно его участие в спасении матросов "Очакова", сумевших добраться до берега. Об этом есть свидетельство самого художника - написанный им позднее, в 1918 году, рассказ "Гусеница". Собственно, пафос этого рассказа в прославлении свободолюбивой русской женщины. Но сюжет имеет непосредственное отношение к событиям в Севастополе и в известной степени автобиографичен.
Для определения характера и демократических привычек писателя интересна здесь его, окрашенная юмором, самооценка, данная в третьем лице. "Да, впрочем, какой он был писатель, - говорит безымянный агроном, от лица которого ведется повествование. - По целым суткам пропадал с рыбаками в море, а вернутся они с улова белуги - налопаются белого вина, как лошади, и ходят гурьбой, обнявшись, по набережной и орут самыми недопустимыми голосами дурацкую песню в унисон:
Ах, зачем нас забрали в солдаты, Посылают нас на Дальний Восток? Неужели мы в том виноваты, Что вышли ростом на лишний вершок".
В рассказе описывается история спасения десятерых матросов с "Очакова". Матросы прячутся на даче у Мурузовой - женщины благородной и смелой. Обстановка осложняется тем, что ее муж, бывший "революционер", и его друзья либерального толка раскисли от сознания опасности. "Но тут, спасибо, выручил вот этот самый, что называл себя писателем. Явился черт его знает откуда, весь в рыбьей чешуе, но с водкой, с колбасой, с таранью и жареной камбалой. И грубый какой! "Нечего, говорит, вам здесь петрушку валять. Ну-ка, ребятушки, тяпнем после трудов праведных!.. " Если бы вы только видели, как они накинулись на еду и с каким наслаждением пили водку".
Далее агроном рассказывает, как писатель взялся отвлечь внимание городового Федора. "Но опять помог писатель. Он сказал: "Я разрешу все самым простым способом. Я заволоку Федора в низок к македонцу, спрошу побольше вина и усажу его с Колей Констанди играть в домино. Верьте мне, что до конца смены он не оторвется. А сам пойду к приставу и буду всю ночь слушать его вранье, каким был он на Кавказе джигитом. Он, дурак, думает, что я все это в газетах опишу".
Спасительницей моряков изображается в рассказе Ирина Платоновна Мурузова. Себе Куприн отводит второстепенную роль. Но и эта роль достаточно показательна для настроений писателя в то время. Показателен и тот факт, что незадолго до трагедии "Очакова" Куприн познакомился с лейтенантом Шмидтом, который с восхищением отзывался о "Поединке"*.
* (См.: Э. М. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприн, с. 291.)
Преследования Куприна начались с приказа адмирала Чухнина о выселении писателя "в двадцать четыре часа" из пределов "севастопольского градоначальства". Но тут же срок выселения был продлен на три дня - для вручения Куприну повестки судебного следователя о привлечении его к судебной ответственности по статье 153-б за корреспонденцию, которая "от начала до конца направлена к несправедливому опорочению... должностною лица"*.
* (См.: Э. М. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприн, с. 292.)
В дальнейшем Чухнин расширил и "обобщил" свои обвинения. Переведя "дело" Куприна в Санкт-Петербургский окружной суд, он обвинял писателя в том, что тот хотел возбудить ненависть к нему, как "представителю правительственной власти"*.
* (Там же.)
Как видно, удар, нанесенный Куприным флотским "держимордам", был весьма чувствительным, ибо писатель долгое время подвергался преследованиям. В конце 1905 года, после допроса у следователя в Балаклаве, с него была взята подписка о невыезде из Петербурга. А через несколько месяцев, когда он пытался временно пожить в Балаклаве, его немедленно выселили. "Лишь после намеков на "благодарность" пристав разрешил Куприну пробыть в Балаклаве один час"*.
* (Е М. Аспиз. Из воспоминаний о Куприне. См.: Э. М. Ротштейн. Материалы к биографии А. И. Куприн, - В кн.: А. Куприн. Забытые и несобранные произведения. Пензенское областное изд-во, 1950, с. 293.)
Куприн первоначально отнесся к этому злоключению "философски". В письме к Ф. Д. Батюшкову он рассказал о нем в шутливых стихах:
В Балаклаву точно в щелку В середине сентября Я приехал зря, Не успел кусок кефали С помидором проглотить, Как меня уж увидали, И мгновенно - фить*.
* (Письмо к Ф. Батюшкову. Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 115.)
Шутливо-ироническое отношение к произволу, однако, скоро сменилось подавленным состоянием. Куприн был человеком гордым и самолюбивым, а главное, в Балаклаве у него очень успешно шла литературная работа, с этим городом у него были связаны творческие планы. М. К. Куприна писала Батюшкову о подавленном состоянии духа писателя, который намеревался работать в Балаклаве над романом "Нищие" и, расстроенный балаклавскими приключениями, временно отказался от своих планов.
Балаклава стала для писателя "обетованной землей". Трудная и опасная жизнь балаклавских рыбаков была полна своеобразной романтики. Среди тружеников моря, с которыми он быстро нашел общий язык, были интересные типы, яркие характеры.
Писатель постоянно наезжает в Крым, то из Петербурга, то из имения Ф. Д. Батюшкова-Даниловского (Новгородская губерния). Останавливаясь в Ялте и Гурзуфе, он вновь хлопочет, но безуспешно, о разрешении на въезд в Балаклаву. Его тянет туда неудержимо, - ведь это город, в котором живут его герои... "Дело", возбужденное Чухниным, к тому времени убитым эсерами, слушалось лишь в апреле 1908 года. Писатель был приговорен к штрафу в пятьдесят рублей с заменой "в случае несостоятельности" арестом на десять дней. И Куприн преблагополучно отсидел эти десять дней домашнего ареста.
В годы назревания первой русской революции Куприн отдается работе над своим крупнейшим произведением - повестью "Поединок", которую он начал писать еще в 1902 году. Имя Горького неотделимо от творческой истории этого выдающегося памятника русской литературы. "Горький был трогательным товарищем по литературе, умел вовремя поддержать, подбодрить, - говорил впоследствии Куприн. - Помню