Своеобразие идейно-художественной позиции Куприна лишь в очень ограниченной степени дает основания рассматривать его творчество как "летопись" исторических событий, происходивших в стране. Эти события в произведениях Куприна никогда не выступают в своем непосредственном общественно-политическом содержании, хотя в некоторых произведениях, например в "Поединке", "Штабс-капитане Рыбникове" и "Гамбринусе", они весьма ощутимы, даже будучи преломленными сквозь очень индивидуальную призму художественного восприятия.
Новый революционный подъем, пришедший на смену мрачному безвременью в жизни русского общества, также нашел весьма своеобразное преломление в творчестве Куприна. Оживление политических интересов в широких кругах общества, начавшийся новый подъем рабочего движения создавали в литературе более благоприятную атмосферу для того направления, которое всегда было сильно критикой, обличением господствовавших "устоев" жизни.
Демонстрация в связи со смертью Л. Н. Толстого в 1910 году, а также студенческие выступления свидетельствовали, по словам Ленина, о том, что "повеяло иным ветром, наступил известный поворот в настроении демократических масс"*.
* (В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 21, с. 340.)
В статье "Революционный подъем" (1912) В. И. Ленин писал: "Грандиозная майская забастовка всероссийского пролетариата и связанные с ней уличные демонстрации, революционные прокламации и революционные речи перед толпами рабочих ясно показали, что Россия вступила в полосу революционного подъема"*.
* (Там же, с. 339.)
В этих условиях большая роль выпадала на долю передовой литературы, которая могла оказать реальную помощь массам в начавшейся революционной борьбе. Это призвание литературы чрезвычайно выразительно определено в письме рабочих Горькому, написанном в 1913 году, в связи с возвращением писателя в Россию: "Мы верим, - писали Горькому рабочие, - что Ваше пребывание на родине и духовная работа увеличат наши силы и помогут нам, российским пролетариям, сбросить ненавистное иго"*.
* (Горьковский чтения т. 1. М. - Л., Изд-во АН СССР, 1940, с. 205.)
"Духовная работа" писателей демократического на-правления также способствовала увеличению сил освободительного движения.
В статье "Возрождение реализма", напечатанной в газете "Путь правды", дается сочувственная оценка ряду писателей, выступивших с реалистическими произведениями:
"В нашей художественной литературе ныне замечается некоторый уклон в сторону реализма. Писателей, изображающих "грубую жизнь", теперь гораздо больше, чем было в недавние годы. М. Горький, гр. А. Толстой, Бунин, Шмелев, Сургучев и др. рисуют в своих произведениях не "сказочные дали", не таинственных "таитян", - а подлинную русскую жизнь со всеми ее ужасами, повседневной обыденщиной. Даже Сергеев-Ценский один из бывших и несомненно наиболее талантливых русских декадентов ныне определенно идет к реализму. Своеобразным жизнерадостным мироощущением проникнуты все его последние произведения"*.
* (Сб. "Дооктябрьская "Правда" об искусстве и литературе". Гослитиздат, 1937, с. 15.)
Произведения Куприна также были отмечены этими чертами, присущими передовой реалистической литературе. Свойственный Куприну оптимизм приобрел в годы общественного подъема еще большую целеустремленность. В 1912 году, после знаменитых Ленских событий, Куприн пишет рассказ "Черная молния", где выражает Идеи, созвучные идеям Горького борца с окуровщиной и глашатая революционной бури.
Рассказ "Черная молния" как бы делится на три части, вернее, на "предисловие" и две части. "Предисловие" вводит читателя в атмосферу сонной одури захолустного городка. С первых же строк заметно стремление писателя к социальному обобщению. Он пишет, что это один из многочисленных городишек, о которых в учебниках географии говорится кратко - "уездный город такой-то" - и не приводится больше никаких сведений.
С какой бы стороны писатель ни показывал внешний вид городка, медленное течение жизни в нем, он всюду прибегает к приемам, способствующим созданию обобщен пой картины уездной России. Писатель не дает отдельных портретов "богобоязненных, суровых и подозрительных" мещан. Но он столь остро изображает их образ жизни, выделяет такие типические черты, что перед нами вырисовывается и внешний и духовный облик этих людей.
Рассказ ведется от первого лица, но оценка окружающей мещанской среды дается устами другого лица - центрального героя рассказа лесничего Турченко.
Рисуя мещанскую, уездную Русь, Куприн искал какого-то противовеса дичайшему невежеству и апатии, так как иначе картина получилась бы слишком мрачной и безысходной и, стало быть, необъективной (опасность, которой писатель не избежал в "Мелюзге"). Реалистическое, здоровое чутье Куприна, а также свойственные ему оптимистическое восприятие жизни, вера в возможность преображения жизни вновь воодушевляют его на поиски положительного героя.
В лице Турченко писатель хотел показать, сколько честности, смелости, душевной доброты и творческих сил таится в русском человеке. Энтузиазм и несгибаемость воли, свойственные Турченко, как бы предвещают Вихрова, героя "Русского леса" Л. Леонова.
"Он очень редко показывался в уездном свете, - пишет о своем герое Куприн, - потому что три четверти жизни проводил в лесу. Лес был его настоящей семьей и, кажется, единственной страстной привязанностью в жизни".
И это не просто страсть "чудака", каким его считают уездные и столичные мещане. В отношении Турченко к лесу проявляется забота рачительного хозяина о природных богатствах родины. Турченко - патриот, он всей душой любит свою землю и свой народ. Именно поэтому ему ненавистно мещанство.
Замечателен прием, с помощью которого писатель раскрывает духовное убожество мещанского общества, собравшегося за карточным столом. Это - многоголосый комментарий, представляющий собой редкостную мешанину самодовольной посредственности и тривиальности.
"Скажу, пожалуй, малю-у-сенькие трефишки".
"Подробности письмом, Евграф Платоныч..."
" Подвинчиваете? "
"Наше дело-с".
"Ваша игра. Мы в кусты".
"Ваше превосходительство, карты поближе к орденам. Я вашего валета бубен вижу".
"Я думал..."
"Думал индейский петух, да и тот подох от задумчивости".
Сатирическое звучание этой сцены усиливается тем, что Иван Турченко заранее сообщает рассказчику, какие фразы будут произнесены собравшимися. Автоматизм мысли доведен среди этих чиновников до предела. Он воссоздает не только общие для всего мещанства черты, но и черты, присущие определенному характеру, вырабатываемые положением или профессией. Писатель замечает, например, что мировой судья говорит с "вескими паузами", как человек, привыкший к общему вниманию. Судья, так сказать, дирижер мещанского хора. Когда он заявляет, что вся современная литература - это "срамная ерунда", подает голос дама. "Ужас, ужас, что пишут! - простонала, схватившись за виски, жена акцизного надзирателя, уездная Мессалина, не обходившая вниманием даже своих кучеров. - Я всегда мою руки с одеколоном после их книг. И подумать, что такая литература попадает в руки нашим детям!" Поддакивая мировому судье, земский начальник ругает революцию, помещик Дудукин - "жидов", взяточник и подхалим исправник масонов, ибо и ему, уж совершенно невежественному человеку, хочется щегольнуть знаниями.
Если бы автор ограничился такого рода картинами, получилась бы остроумная сатира на российское мещанство - не больше. Но Куприну важно было выразить всю глубину презрения и ненависти к этому царству пошлости, возвестить необходимость решительной борьбы с этим царством.
Так возникает грозный и символический образ "черной молнии", навеянный знаменитой революционной аллегорией А. М. Горького "Песней о Буревестнике". Этот образ очень естественно, органически включен в повествование.
Мировой судья заканчивает свою обвинительную речь против литературы следующей репликой: "А вот я на Днях прочитал у самого ихнего модного: "Летает буревестник, черной молнии подобный". Как? Почему? Где же это, позвольте спросить, бывает черная молния? Кто из нас видел молнию черного цвета? Чушь!" За этой репликой идут слова, подготавливающие вторую часть рассказа: "Я заметил, что при последних словах Гурченко быстро поднял голову. Я оглянулся па него. Его лицо осветилось странной улыбкой иронической и вызывающей. Казалось, что он хочет что-то возразить".
Вторая часть рассказа резко контрастирует с картинами "вечерка" у доктора. Вместо пьяной атмосферы душных и тесных комнат открывается прекрасная картина ночной природы. "Ветер к ночи совсем утих, и чистое, безлунное, синее небо играло серебряными ресницами ярких звезд. Было призрачно светло от того голубоватого фосфорического сияния, которое всегда излучает из себя свежий, только что улегшийся снег". "С всегдашним странным чувством немного волнующей, приятной бережности ступал я на ровный, прекрасный, ничем не запятнанный снег, мягко, упруго и скрипуче подававшийся под ногой. Вдруг Турченко остановился около фонаря и обернулся ко мне".
Здесь, стоя на светящемся голубизной ослепительно белом покрове снега, Турченко произносит полные ненависти фразы, обличающие мещанство. Затем, уже у себя в доме, он рассказывает о черной молнии, которую ему пришлось видеть во время блужданий по лесу. Рассказ осложнен историей жизни и болезни его двоюродного брата Коки, отношений Коки со слугой Яковом и картиной гибели Якова в болоте. Эта часть повествования как бы автономна по отношению к общему идейному и художественному замыслу и несколько снижает социальную остроту рассказа, нарушает его целостность. Зато в конце вновь "восстанавливается" антимещанская линия, находящая завершение в страстных и гневных словах талантливого, честного подвижника Турченко: "То, что я сейчас рассказал, - крикнул он, - было не случайным анекдотом по поводу дурацкого слова обывателя. Вы сами видели сегодня болото, вонючую человеческую трясину! Но черная молния! Черная молния! Где же она? Ах! Когда же она засверкает?"
Рассказ не лишен идейных противоречий. Прежде чем поведать о "черной молнии", Турченко высказывает мысль, которая предлагала неверный "адрес" зла. "Поверьте мне, милый мой... не режим правительства, не скудость земли, не наша бедность и темнота виноваты в том, что мы, русские, плетемся в хвосте всего мира. А все это сонная, ленивая, ко всему равнодушная, ничего не любящая, ничего не знающая провинция, все равно-служащая, дворянская, купеческая или мещанская". Здесь обличение из социально-политического плана переведено в план отвлеченно-психологический, "внеклассовый", "внесословный", ответственность с помещичье-буржуазного строя переложена на русскую "провинцию" с ее будто бы неистребимыми дефектными особенностями. Однако эта ошибочная мысль героя (являющаяся, очевидно, и авторской мыслью) не в силах была заглушить того социального протеста, которым проникнут рассказ, - протеста против бюрократически-полицейского государства, которое, в соответствии с рецептом Константина Леонтьева, "замораживало" жизнь. А заключительные строки, проникнутые страстным ожиданием молнии, которая засверкает во мраке русской жизни, звучали как призыв к революционному действию. В реминисценции из горьковской "Песни о Буревестнике" была своя логика.
Ненависть ко всему режиму, порождающему насилие, угнетение, уродство мещанского существования, с еще большей остротой выражена в рассказе "Анафема".
В рассказе показана "гнусная мерзость" церковных ханжей, отлучивших Л. Н. Толстого от церкви. В нем показано, как недосягаема светлая память великого художника для жалких покушений на нее со стороны инквизиторов XX века. Еще до создания этого произведения Куприн резко выступил против лицемерия и фальши, казенного славословия буржуазных писак по поводу восьмидесятилетия великого писателя. "Юбилей Толстого! - восклицает Куприн. - Да что же это за юбилей писателя в стране, где его отлучают от церкви, где печатно и с амвонов осыпают его площадными ругательствами!"*
* ("Биржевые ведомости", 1908, № 10557.)
Впервые рассказ "Анафема" был опубликован в 1913 году в февральском номере журнала "Аргус" и через несколько дней в газете "Одесские новости". Редакции журнала дорого обошлось его опубликование. По постановлению петербургского окружного суда весь тираж номера был сожжен, а рассказ запрещен. В обход этого запрещения Куприн включил рассказ в десятый том своего собрания сочинений, выходивший в "Московском книгоиздательстве". Не зная о постановлении петербургского суда, московский цензор Истомин пропустил рассказ, и десятый том увидел свет. Но вскоре он был конфискован по приказу московского градоначальства. В связи с этим по Москве началась форменная охота за давно разошедшимся десятым томом. Во втором издании десятого тома рассказ уже был вырезан, и лишь в 1920 году он был вновь опубликован в Гельсингфорсе.
Среди лучших произведений Куприна "Анафема" является одной из крупнейших жемчужин. Рассказ написан как будто небрежно, крупными мазками. Однако в нем писательская техника Куприна предстает в самом отточенном, совершенном виде. Писателем создан крупный, живописный и оригинальный тип человека, стремящегося к правде.
Прототипом впрочем, весьма отдаленным для образа отца Олимпия послужил протодьякон Гатчинского собора Амвросий, у которого писатель увидел том сочинений Льва Толстого. Но встреча с этим священником была лишь импульсом. Писателя заинтересовали колоритный облик протодьякона, неожиданное для священнослужителя глубокое уважение к Толстому. В остальном и в самом главном образ отца Олимпия порождение творческой мысли Куприна.
Для убедительного раскрытия духовного перелома, происходящего в человеке под влиянием творчества Толстого, - Куприну было необходимо создать художественно значительный, монументальный тип. А поэтому образ отца Олимпия написан был особенно тщательно и вместе с тем вдохновенно.
Помимо отца Олимпия в рассказе есть еще один персонаж - его жена. Но ее характер, ее отношение к жизни не имеют самостоятельного значения и лишь оттеняют фигуру основного персонажа. Дьякон огромный мужчина, у которого "грудная клетка точно корпус автомобиля, страшный голос, и при этом та нежная снисходительность, которая свойственна только чрезвычайно сильным людям по отношению к слабым". Дьяконица же маленькая тщедушная женщина, но с изрядным запасом желчи и злости. Она обрисована вскользь, и писатель не дал ей даже имени.
В экспозиции рассказа заключены "детали", необходимость которых станет понятной впоследствии: сообщение об огромной памяти протодьякона, о неизгладимом впечатлении, произведенном на него "Казаками" Толстого. Надо попутно сказать, что повесть "Казаки" была любимейшим произведением Куприне. Несколько ранее он писал Ф. Д. Батюшкову: "А я на днях опять (в 100-й раз) перечитал "Казаки" Толстого и нахожу, что вот она, истинная красота, меткость, величие, юмор, пафос, сияние"*. В другом письме к тому же корреспонденту Куприн сообщал: "Старик умер - это тяжело... но...в тот самый момент... я как раз перечитывал "Казаков" и плакал от умиления и благодарности"**.
* (Из письма к Ф. Д. Батюшкову от 8 октября 1910 года. Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 115.)
** (Из письма к Ф. Д. Батюшкову от 21 ноября 1910 года. Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 115.)
Почти в таких же словах передано душевное состояние протодьякона, читающего "Казаков": "Три раза подряд прочитал он повесть и часто во время чтения плакал и смеялся от восторга..."
В "Анафеме" очень явственно обозначены те переходы от одной тональности к другой, которые характерны для ряда лучших рассказов Куприна. Начало окрашено в юмористические тона. Огромный протодьякон ведет себя как избалованный публикой оперный певец. Еще лежа в постели, он пробует голос, ему кажется, что голос не звучит, он просит дьяконицу "дать ему ре" на фисгармонии. Пробы голоса, кислые замечания дьяконицы вся эта жанровая сценка сделана с той колоритностью, которая отличает стиль Куприна.
За этой экспозиционной юмористически-бытовой картиной следуют уже совершенно иные сцены. Читатель входит с главным героем в старинный и богатый храм, где совершается торжественное богослужение. Довольно подробное описание церковной службы с чтением текстов византийского синодика, с распеванием псалмов, с чином анафемствования - все это дорисовывает облик протодьякона и создает ту атмосферу, в которой должно вскоре произойти неожиданное событие. На фоне церковной службы черта за чертой воссоздается необычное состояние протодьякона. Пока еще не настала минута его полного вступления в службу, лишь время от времени он рычит: "Вонмем", но мыслями он уже отделяется от происходящего в храме. Сначала показало, как он машинально, по долголетней привычке, вступает в службу, затем окружающее начинает обретать для него странные очертания, что обычно случается с людьми, когда их мысли отрываются от предметов, находящихся в сфере их наблюдения. "Странно, - вдруг подумал Олимпий, - отчего это у всех женщин лица, если глядеть в профиль, похожи либо на рыбью морду, либо на куриную голову... Вот и дьяконица тоже..."
А затем мысли протодьякона наконец "нащупывают" то, что еще не осознано и навязчиво мучает его: его мысли не могут "отвязаться от той повести, которую он читал в прошедшую ночь, и постепенно в его уме с необычайной яркостью всплывают простые, прелестные и бесконечно увлекательные образы". И тут в душе Олимпия начинается та внутренняя борьба, которая приводит к неожиданному для всех бунту. В "стихийной протодьяконской душе" нарастает протест против человеконенавистнических, предающих проклятию церковных текстов. Проклятия, раздающиеся под сводами храма, вызывают в памяти протодьякона - по контрасту - то доброе и прекрасное, чем проникнуты страницы "Казаков". Эта "перекличка" составляет основную центральную часть рассказа. Когда же протодьякон получает от архиепископа записку с приказом предать анафеме Льва Толстого, когда архиепископ, согласно службе, призывает его с амвона анафемствовать писателя, душевное напряжение героя достигает высшего предела. И, еще покорный долголетней привычке к церковной дисциплине, он тяжело роняет слова проклятия, пока не доходит до необходимости произнести имя, ставшее для него символом добра и красоты. И тут-то, напрягая всю мощь своего голоса, протодьякон провозглашает: "Земной нашей радости, украшению и цвету жизни, воистину Христа соратнику и слуге, болярину Льву... Многая ле-е-е-та-а-а-а".
Куприну было важно показать, как подобный перелом сказывается на чувствах и поведении отца Олимпия. Однако ему не удалось сразу найти нужные краски. В первом варианте концовки рассказа духовное прозрение сопровождается физическим и моральным надрывом. После провозглашения "Многая лета болярину Льву" Олимпий оказался слепым из-за перенапряжения голоса и покидал храм, "спотыкаясь, беспомощный, точно уменьшившись в росте наполовину".
Такая концовка ослабляла остроту рассказа, значение подвига Олимпия. Но преследования, которым подвергся рассказ, побудили писателя усилить в нем пафос разоблачения. Возникла новая концовка: "Он шел, возвышаясь целой головой над народом, большой, величественный и печальный, и люди невольно, со странной боязнью, расступались перед ним, образуя широкую дорогу".
В тематическую связь с рассказом "Анафема" следует поставить очерк Куприна "О том, как я видел Толстого на пароходе "Св. Николай", написанный за несколько лет до рассказа и опубликованный в журнале "Современный мир" в ноябре 1908 года. В очерке Куприн выражает благоговение перед Толстым, описывая свою встречу с ним в 1902 году. Сам Куприн был недоволен очерком, считал его "из рук вон плохим"*. Согласиться с этим нельзя, особенно если принять во внимание, что автор имел возможность наблюдать Толстого лишь "между вторым и третьим звонком" парохода. Несмотря на мимолетность встречи, Куприн успел очень многое заметить и пережить. Он прежде всего рисует в Толстом сочетание "мужика" и аристократа, человека, подавленного годами и умеющего силой воли стряхнуть с себя их бремя. Величие Толстого он раскрывает косвенно, описывая неизгладимое впечатление, производимое им на людей, отдающих ему дань огромного почитания. "Толстой... прошел на нос корабля, туда, где ютятся переселенцы, армяне, татары, беременные женщины, рабочие, потертые дьяконы, и я видел чудесное зрелище: перед ним с почтением расступались люди, не имевшие о нем никакого представления. Он шел, как истинный царь, который знает, что ему нельзя не дать дороги". "И я понял с изумительной наглядностью, что единственная форма власти, допустимая для человека, - это власть творческого гения, добровольно принятая, сладкая, волшебная власть"
* (См. примеч. к 6-му тому Собр. соч. А. И. Куприна. Гослитиздат, 1958, с. 818.).
По мысли Куприна, одно присутствие Толстого способно возвысить людей, пробудить в них благородные чувства.
* * *
В беседе с одним симбирским журналистом Куприн заявил: "Творить в обстановке непрекращающейся грязно-серой кровавой галлюцинации очень тяжело... безвременье наложило свою мертвящую печать на людей и... на литературу"*.
* ("Вестник" (Симбирск), 1910, № 2.)
Эта тягостная обстановка многое определила в жизни Куприна. Нередко он поддавался пессимистическим настроениям. К трудностям морального порядка присоединялись трудности материальные. Известный писатель, он продолжает биться в тисках нужды. Его душат заключенные ранее кабальные договоры с рядом издателей. Вынужденный обстоятельствами, он иногда пишет рассказы, в которых чувствуются следы спешки. В одном из писем Батюшкову он с горечью отмечает: "Я очень беден теперь и подрабатываю кустарным промыслом"*. Об этом Куприн писал многим своим знакомым**.
* (Из письма к Ф. Д. Батюшкову от 2 апреля 1910 года. Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 115.)
** (Положение, в котором находился в это время Куприн, косвенно характеризует две сохранившиеся записки к жене одного из приятелей, окружающих Куприн, которых Куприн называл "эфиопами" (декабрь 1912 г. - январь 1913 г.)
"Дорогая Лидия Георгиевна,
прошу Вас: выкупите меня: я сижу как заложник в одном месте, прошу 50 рублей будут моим личным долгом Вам. Поцелуйте от меня Вашего эфиопа и скажите ему, что я его по-прежнему люблю.
Ваш А. Куприн."
И вот вторая записка:
"Дорогая Лидия Георгиевна,
Покорнейшая прошу Вас одолжить мне десять (10) рублей. А. Куприн."
(ЦГАЛИ, ф. 240. оп. 1, ед. хр. 138).)
Борзописцы из желтой прессы по-прежнему не оставляют в покое писателя, нагромождая груды бессовестных сплетен, используя малейшие возможности, чтобы бросить в него ком грязи.
Куприну приходилось бороться и с самим собой, подавлять в себе приступы отчаяния, выливавшиеся иногда в поступки, которые вредили его славе крупного и самобытного писателя. Здоровье этого, казалось бы, несгибаемо-сильного человека постепенно расшатывается, резко сдает нервная система, дело доходит до галлюцинаций, до эпилепсии*. Вновь начинаются скитания, причем Куприн сам признает, что не знает, почему он вдруг попал в тот или другой город.
* ("Записки" Б. Юрковского. ИМЛИ. Архив А. М. Горького. ПГ-РЛ.)
Наконец Куприн начинает ощущать настоятельную потребность вырваться из удушающей атмосферы окружающей его жизни. Ему с трудом удается собрать некоторую сумму денег, и в 1912 году он уезжает в Ниццу*. Бежав от мира фальши и лицемерия, Куприн попадает во внешне блистательный, но не менее ханжеский и прогнивший мир "европейского общества". "Нет, Федор Дмитриевич, - пишет он Батюшкову, заграница не для меня! Я до сих пор, а это уже 3 недели, живу в Ницце и никак не могу отделаться от впечатления, что все это нарочно, или точно во сне, или в опере...**"
* (Как свидетельствуют письмо Куприна к А. К. Гармониусу - сотруднику "Петербургской газеты", писатель и в Ницце испытывал материальные затруднения.
"Многоуважаемый Альберт Карлович, прошу Вас сердечно: устройте мне в "П.Г." аванс рублей в триста. Даже не прошу, а воплю об этом! Слышите ли вы меня?! Я засел в Ницце